Маккензи нахмурился.
– И?..
– Ну, может, ему нравится не только делать больно, но и пугать?
Маккензи задумчиво смотрел сквозь ветровое стекло, заляпанное ошметками раздавленных насекомых.
– Может, и так, – ответил он. – Вы не прочь мне поведать, где находились между шестью и семью часами вчерашним утром?
Столь резкая «смена галса» меня ошарашила.
– В шесть утра? Ну в душе был, наверное. Потом позавтракал и ушел в амбулаторию.
– Время?
– Где-то без пятнадцати семь.
– Ранняя пташка...
– Спалось плохо.
– И подтвердить кто-то может?
– Генри. Когда я пришел, мы вместе попили кофе. Черный, без сахара, если вам и это нужно знать.
– Порядок есть порядок, доктор Хантер. Вам достаточно много довелось участвовать в полицейских расследованиях, чтобы понять, как все работает.
– Остановите.
– Что?
– Остановите машину.
На секунду показалось, что Маккензи примется спорить, однако он включил сигнал и свернул на обочину.
– Я здесь как подозреваемый или потому, что вам нужна моя помощь?
– Послушайте, мы задаем вопросы каж...
– И все-таки?
– Ладно, ладно, не сердитесь. Да, наверное, мне не следовало так поступать, но... Мы просто обязаны задавать такие вопросы.
– Если вы считаете, что я как-то причастен к делу, то мое место не здесь. Вы думаете, мне очень хочется наведаться в морг? Избавьте меня от разглядывания трупов – и вы увидите счастливого человека. Словом, если вы мне не доверяете, можем прямо здесь и расстаться.
Он вздохнул.
– Знаете, я не думаю, что вы к этому причастны. В противном случае – даю слово – мы бы вас не привлекли к работе. Только всем жителям мы задаем одни и те же вопросы. Я просто подумал, почему бы не покончить с этим сейчас, а?
Нет, не согласен я с его манерой огорошивать своими вопросиками. Ему хочется застать меня врасплох, посмотреть, как я себя поведу. Интересно, не окажется ли дальнейший наш разговор аналогичной проверкой? Увы, нравится мне, не нравится – такова его работа. И я начинал понимать, что Маккензи знает свое дело. Неохотно, но тем не менее я кивнул.
– Можно продолжать? – спросил он.
Я невольно усмехнулся.
– Да, пожалуй.
Машина вновь тронулась с места.
– Итак, сколько может уйти времени на обследование? – спросил Маккензи чуть позже, нарушив молчание.
– Трудно сказать. Многое зависит от состояния трупа. Патологоанатом нашел что-нибудь?
– Не много. Разложение зашло так далеко, что нельзя сказать, имело ли место изнасилование. Впрочем, возможно, раз ее нашли голой. Далее: на туловище и конечностях имеется масса мелких порезов, они неглубокие. Врач даже не смог установить наверняка причину смерти: из-за перерезанного горла или пробитой головы. Есть ли шансы, что вы сможете пролить на это какой-то свет?
– Пока не знаю. – После просмотра фотоснимков у меня имелись кое-какие идеи, однако я не хотел связывать себе руки.
Маккензи искоса взглянул на меня.
– Может, мне еще придется пожалеть, что задал вам этот вопрос, и все-таки: чем конкретно вы планируете заняться7
Я совершенно сознательно пытался об этом не думать. Ответы, впрочем, последовали автоматически.
– Понадобится рентген всего тела, если, конечно, его еще не делали. Потом я возьму пробы мягких тканей для определения ИПС...
– Определения чего?
– Интервала времени, прошедшего после смерти. В сущности, для установления срока давности трупа достаточно сделать анализ биохимических изменений. Состав аминокислот, летучих жирных кислот, глубина белкового распада... После этого придется удалить все остатки мягких тканей, чтобы перейти к экспертизе собственно скелета. Какого рода получены травмы, характер орудия убийства... В таком духе.
Маккензи поморщился.
– И как вы собираетесь это делать?
– Ну, ежели мягких тканей осталось не так много, то срежу скальпелем. Или сдеру аутопсийными клещами. А можно и несколько часов поварить труп в растворе стирального порошка.
У Маккензи вытянулось лицо.
– Теперь я понимаю, почему вас потянуло работать терапевтом...
Я подождал, пока инспектор не припомнит другие причины.
– Извините, – добавил он.
– Ладно, проехали.
Еще несколько минут мы оба молчали. Потом я обратил внимание, что Маккензи почесывает шею.
– Ходили уже? – спросил я.
– Куда?
– Насчет родинки. Вы ее теребите...
Он торопливо отдернул руку.
– Подумаешь, почесаться нельзя... – Машина свернула на парковку. – Все, приехали.
Я проследовал за инспектором в больницу, и на лифте мы спустились в подвал. Морг находился в конце длинного коридора. Запах ударил в нос немедленно, как только я вошел внутрь: сладковато-терпкая химическая завеса, которая, казалось, пленкой обволокла легкие после первого вздоха. Обстановка напоминала собой этюд в белых тонах по нержавеющей стали со стеклом. Навстречу нам из-за стола поднялась молодая женщина в медицинском халате, с азиатскими чертами лица.
– Приветствую вас, Марина, – непринужденно сказал Маккензи. – Доктор Хантер, позвольте представить Марину Патель. Она будет вам ассистировать.
Когда мы обменивались рукопожатиями, женщина улыбнулась. Я же еще пытался сориентироваться, привыкнуть к обстановке, знакомой и непривычной одновременно.
Маккензи посмотрел на часы.
– Так. Мне вообще-то пора в управление. Как закончите, позвоните, и я вас подброшу обратно.
Инспектор удалился, и женщина вопросительно взглянула на меня в ожидании указаний.
– Кхм-м... Так вы, значит, патологоанатом? – спросил я, оттягивая время.